|
Капелька
|
#1 | Вторник, Вчера, 22:38
|
Автор темы
верификатор
Постоянные пациенты
Юзер-бар +
В СССР часто такая репродукция висела в домах.
«Юдифь» — картина венецианского живописца Джорджоне (Джорджо Барбарелли да Кастельфранко).
Юди́фь, или Иуди́фь (ивр. יהודית [Йехуди́т] — «иудейка»; женский вариант имени Иуда) — персонаж ветхозаветной неканонической или второканонической книги Юдифи, еврейская вдова, спасшая свой родной город от нашествия ассирийцев.
Иудейская героиня, патриотка и символ борьбы иудеев против их угнетателей в древности на Ближнем Востоке, «красива видом и весьма привлекательна взором» (Иудифь. 8:7). После того, как войска ассирийцев осадили её родной город, она нарядилась и отправилась в лагерь врагов, где привлекла внимание полководца Олоферна. Когда он напился и заснул, она отрубила ему голову и принесла её в родной город, который таким образом оказался спасён. Библейская энциклопедия архимандрита Никифора считает датой этого подвига примерно 589 год до н. э.
Картина «Юдифь» – одна из самых известных работ Джорджо Барбарелли да Кастельфранко, вошедшего в историю под псевдонимом Джорджоне. Джорджоне, как и многие художники эпохи Ренессанса, не подписывал своих картин, и долгое время считалось, что полотно написал другой художник – Рафаэль и изначально оно было написано не на холсте, а на дереве и служило оформлением дверцы шкафа. Известно, что к картине были приписаны приставки, которые между 1838 и 1863 годами были убраны.
Из комментариев к картине.
... Джорожоне великолепно передает красоту, нежность Юдифи и тем контрастнее выглядит мертвая голова Олоферна. Контраст жизни и смерти, красоты и уродства, света и тьмы.
Вертикаль дерева на заднем плане словно повторяет вертикаль фигуры Юдифи. А голова Олоферна как раз находится на горизонтали, да еще внизу, тоже своего рода контраст. Есть здесь еще одна вертикаль – меч в руках героини.
Меч в руках Юдифи большой и тяжелый, очень тяжелый, но держит она его легко и непринужденно. Трудно представить, чтобы такая вот хрупкая, нежная, внешне — мягкая Юдифь физически смогла поднять тяжелый меч и отсечь им голову. Но, однако это произошло, вот подтверждение — она ее попирает. Значит, речь здесь не просто о физической победе, а о нечто большем.....
От любви до ненависти, один шаг. Значит и от ненависти до любви, тоже один шаг.
Так куда сделать этот шаг-??
|
Статус: нет меня
|
|
|
|
Капелька
|
#2 | Вторник, Вчера, 22:52
|
Автор темы
верификатор
Постоянные пациенты
Юзер-бар +
Полотно Николая Касаткина «Крепостная актриса в опале, кормящая грудью барского щенка» - самая жестокая картина на тему крепостного права. На подлиннике картины грудь женщины открыта и видно, как к ней присосался маленький щенок.
На плечах у женщины следы от плети или кнута, то есть её недавно били. В ногах у неё лежит её грудной младенец, до которого она не может дотянуться, чтобы покормить, видимо прикована.
Почему страх не останавливал помещиков
Казалось бы, слухи о таких расправах должны были отрезвлять. Но тысячи помещиков продолжали вести себя так, будто опасности не существует. Даже образованные и воспитанные дворяне зачастую искренне не считали крепостных людьми.
Иван Тургенев, сам выросший в помещичьей среде, вспоминал, что детство его прошло среди «подзатыльников, щипков, колотушек и пощёчин». Телесные наказания за малейшую провинность — а то и вовсе без причины — были повседневной нормой в XVIII–XIX веках.
Унижения без границ
Жестокость крепостного строя не сводилась к плётке. Помещики распоряжались судьбами людей как вещами: отдавали в солдаты или на смертельно опасные фабрики, отбирали и продавали детей, превращали взрослых в домашних шутов, морили голодом, применяли пытки, насильно женили и разлучали семьи.
Крестьян обменивали на собак, отнимали личное имущество, вмешивались в самые интимные стороны жизни. Изнасилования жён и дочерей, «гаремы» из крепостных девушек, издевательства, которые сегодня кажутся средневековыми, — всё это было частью реальности имперской России.
И именно в такой атмосфере отчаяния и безысходности рождались истории мести, которые пугали дворян, но так и не заставили систему измениться.
Закон почти не оставлял крепостному шансов. Формально жалобы существовали, но на деле добиться справедливости было почти невозможно. Даже в редчайшем случае с Салтычихой крестьянам понадобились годы, чтобы донести свои мольбы до самой Екатерины II — и лишь потому, что императрица, недавно взошедшая на трон, хотела выглядеть «просвещённой». Показательно, что вскоре после этого она вообще запретила крепостным обращаться к ней напрямую: жалобщиков пороли и возвращали обратно помещикам.
На местах ситуация была ещё мрачнее. Чиновники, зачастую сами крепостники, закрывали глаза даже на убийства. Случалось, что откровенных садистов из дворян суды наказывали всего лишь «церковным покаянием». Зато стоило крестьянам дать отпор — власть появлялась мгновенно и действовала беспощадно.
Розги, кнуты и плети становились главным аргументом «господской власти». Фантазия помещиков в изощрённости наказаний поражала современников. Князь Пётр Долгоруков вспоминал генерала графа Оттона-Густава Дугласа, который после кнута приказывал сыпать на израненную спину порох и поджигал его, смеясь и называя это «фейерверком». Другой дворянин, Михаил Леонтьев, за плохо приготовленное блюдо велел избивать повара, а затем заставлял того проглатывать хлеб с солью и перцем, селёдку и заливать всё двумя стаканами водки — после чего сажал на сутки в карцер без воды. Так его «воспитывал» ещё отец.
Не имея возможности защититься законно, крестьяне искали выходы сами. Одни кончали с собой — порой даже дети. Другие бежали. Кто-то сопротивлялся пассивно: работал спустя рукава, пил, воровал, копил ненависть. Именно поэтому восстания вроде пугачёвского так легко находили поддержку — почва для бунта была везде.
При Екатерине II нападения на дворян стали регулярными. Императрица прекрасно понимала опасность и даже однажды признала, что крестьянство — «несчастный класс, который не может разбить свои цепи без преступления». Но пойти дальше этих слов она не решилась — слишком страшно было тронуть систему.
Документы сохранились лишь частично, но и они рисуют картину почти непрерывной внутренней войны. Историк Борис Тарасов писал, что нападения, поджоги и убийства создавали ощущение настоящих партизанских действий. Только в Московской губернии в 1764–1769 годах в 27 имениях погибли 30 дворян. С 1800 по 1825 год в России произошло около полутора тысяч вооружённых крестьянских выступлений. В 1835–1843 годах за убийство помещиков в Сибирь сослали 416 крепостных. Географ Семёнов-Тян-Шанский отмечал: в середине XIX века не проходило года, чтобы где-то не убили барина его же людьми.
Истории повторялись с пугающей схожестью. В 1806 году кучер князя Яблоновского в Петербурге убил хозяина колёсным ключом и задушил вожжами. В 1834-м дворовые зарубили «страшного барина» Струйского. В 1839-м крестьяне в поле расправились с Михаилом Достоевским — отцом писателя, которого считали жестоким и мрачным человеком. В 1854 году крестьяне убили статского советника Оленина, доведшего их до голода. Даже власть была вынуждена признать: людей довели до крайности и выдала выжившим продовольствие. Были среди убийц и женщины — изнасилованные наложницы своих хозяев.
Травили, рубили, душили, забивали насмерть и стреляли — до самого 1861 года. Жестокие наказания не останавливали эту волну, потому что корень зла был не в «злодеях-крестьянах», а в самой системе. Не случайно шеф жандармов Бенкендорф ещё в 1839 году предупреждал: крепостное право — это «пороховой погреб под государством».
Министерство внутренних дел в 1850-х прямо докладывало: причиной преступлений были сами помещики — их пьянство, распутство, жестокость и насилие над крестьянами и их жёнами.
Прошло ещё почти десять лет, прежде чем это рабство отменили. Два века унижений, гаремов и пыток закончились — но только потому, что дальше терпеть их стало опасно уже для самой империи.
От любви до ненависти, один шаг. Значит и от ненависти до любви, тоже один шаг.
Так куда сделать этот шаг-??
|
Статус: нет меня
|
|
|
