Город спать не собирался. Бар «Превед Медвед» стоял на пересечении двух улиц, где фонари горели через раз, а асфальт помнил ещё Лужкова. Костя вышел на крыльцо, закурил, щурясь от неоновой вывески. Внутри было душно и пахло чужими изменами. Сегодня он заходил не как психолог — как посетитель. Выпить виски, съесть бургер, посмотреть на людей, которые пытаются забыть, что завтра понедельник. Рабочий абонемент, бля.

Он уже собрался возвращаться в бар — на десерт брать нечего, да и виски дешёвое, как его пациенты — как вдруг услышал из переулка.

— Да ладно, красавица, чего ты? Мы просто поговорить.

— Отойдите. Я сказала — отойдите!

Голос девушки. Тонкий, напряжённый, но с характером. Костя сунул сигарету в угол рта и сделал шаг в сторону переулка. Там, под грязным козырьком, трое мужиков в спортивных штанах обступили невысокую девушку в светлом пальто. Один, самый наглый, с бритым затылком, тянул руку к её сумке.

— Я серьёзно, сейчас полицию вызову, — девушка пятилась к стене, но не кричала — сдерживалась.

Бритый заржал:

— Полицию? Они через час приедут, если ты им отсосёшь сначала.

Костя выдохнул дым. Поработаем экстренной психологической помощью.

— Дорогая! — крикнул он громко, хлопая дверью машины (в этот раз он был на интегре) — Вот ты где! Я уже обыскался! Жду-жду, а тебя всё нет!

Девушка обернулась, не понимая. Мужики замерли. Костя приблизился, игнорируя их угрожающие позы, и за руку потянул девушку к себе, одновременно обращаясь к ней, но глядя поверх очков на бритого.

— Поехали скорее, а то в СПИД-центре уже запись заканчивается. Твой анализ крови ещё в той пробирке, помнишь? Доктор боится, что это третья стадия.

Девушка моргнула, а потом быстро подхватила:

— Ой, да, прости, задержалась.

Бритый побледнел. Его рука, тянувшаяся к сумке, резко ушла в карман. Один из компании попятился.

— Да ну нахуй, — пробормотал он.

Троица растворилась в темноте, не оглядываясь. Костя снял очки, протёр их о край рубашки и посмотрел на девушку. Лет двадцать два-двадцать три. Глаза большие, испуганные, но быстро берущие себя в руки. Светлое пальто, балетки, сумка через плечо. Студентка, наверное.

— Спасибо, — выдохнула она. — Я Алла. Вы… Вы меня спасли.

— Костя. Без «вы». И не спасал. Я просто провёл короткий сеанс шоковой терапии для троих недоумков.

Алла нервно рассмеялась.

— Неожиданный метод.

— Работаю психологом. Привык.

Они отошли от бара, сели на лавочку у тротуара. Интегра стояла под фонарём, отполированная до зеркального блеска — тёмно-фиолетовый хищник, готовый к прыжку. Алла покосилась на машину, но не сразу.

— Знаете, Костя, я учусь на юриста. Последний курс. И вот сейчас, когда эти… — она запнулась, — …меня окружили, я поняла: всё, что я знаю о самообороне и законах, не работает. Я не смогла бы вызвать полицию. Не успела бы.

— А если бы вызвала, — подхватил Костя, закуривая. — Приехали бы через час. Составили протокол. Сказали: «Не пейте в этих местах, девушка». И уехали бы восвояси. А эти трое уже сидели бы в другом переулке и искали новую жертву.

Алла нахмурилась.

— Вы так думаете? Я всё же верю, что полиция… ну, она для того и существует. Защищать.

Костя усмехнулся. Дым завис кольцами в холодном воздухе.

— Аллочка, милая. Давай поговорим о справедливости. Ты же юрист. Скажи мне: когда в последний раз ты видела, чтобы справедливость восторжествовала без адвоката за 100 тысяч в час?

— Ну… — она замялась.

— Я сейчас расскажу тебе четыре истории. Без соплей, с фактами. Только не обижайся.

Он прикурил вторую от первой, хотя ещё не докурил первую. Жест старый, вредный, но смачный.

История первая. Полиция.

— Живёт семья. Муж бьёт жену. Не каждый день, но раз в месяц — знатно. Она вызывает наряд. Приезжают через полтора часа. За это время он успевает успокоиться, выпить чаю и сказать полицейским: «Да мы поссорились, она накрутила, всё нормально». Жена молчит — потому что боится. Её спрашивают: «Пишете заявление?» Она не пишет. Потому что если напишет — он её убьёт, когда выйдет. Полиция уезжает. Через неделю женщина в реанимации с сотрясением и трещиной в черепе. Кто виноват? Муж? Да. Но и система, которая не умеет работать с семейным насилием. Потому что для полиции это «бытовуха», а не преступление.

Алла молчала, крутя в руках брелок.

— А если бы она написала заявление? — спросила тихо.

— Если бы написала — через три месяца суд. «Примирились», — Костя сделал пальцами кавычки. — Условный срок. И ночью он вернулся бы к ней с ножом. Но ты же веришь в полицию, да?

История вторая. Больница.

— Хорошо, другой случай. Человек приходит к терапевту с жалобами: усталость, жажда, частое мочеиспускание. Врач смотрит анализы — сахар на верхней границе нормы. Говорит: «Всё хорошо, пейте меньше сладкого, гуляйте». Человек уходит. Через год — диабет второго типа, инсулин, ампутация пальца на ноге. Кто виноват? Врач? Он следовал стандартам — не превысил порог. Диабет не диагностировал. Так положено. Но человек-то остался без пальца. И больница скажет: «Мы предупреждали, надо было диету соблюдать». Справедливость восторжествовала? Нет. Врач спит спокойно. Пациент плачет.

Алла сжала губы.

— У моей мамы так было, — прошептала она. — Сказали «всё нормально». А через год рак.

— Вот видишь, — Костя стряхнул пепел. — И это не единичный случай. Это система. Врачам платят за то, чтобы они не находили болезни. Иначе слишком много направлений, слишком много анализов, слишком много заявок на квоты.

История третья. Управляющая компания.

— Живёшь ты в многоэтажке. В подвале труба течёт. Третий месяц. Управляющая компания пишет акты, что «проведены работы». Но течёт дальше. Ты идёшь в жилинспекцию — тебя посылают в УК. В УК говорят: «Нет денег, ждите ремонта». Ты пишешь в прокуратуру — приходит ответ: «Нарушений не выявлено». Труба рвётся окончательно. Заливает пять квартир. Ремонт никто не оплачивает. Ты идёшь в суд. Через полгода суд постановляет: УК обязана оплатить ущерб. УК подаёт апелляцию. Ещё полгода. Потом кассация. Ещё год. В итоге ты получаешь исполнительный лист, но у УК на счетах — ноль. Они банкротятся и регистрируют новую юрлицо с тем же директором. А твоя квартира всё ещё в плесени.

— Вы так жестоко, — сказала Алла, но уже без прежнего огня.

— Это не жестоко, Аллочка. Это реальность. Я ничего не придумал.

История четвёртая. Суд и «красненькие».

Костя затянулся, поглядел в звёзды, которых не было видно из-за засветки.

— Ты, как юрист, должна знать: суд любит бумажки. И любит «красненькие». Нет, не купюры в смысле взятки — хотя и они. Я про другое. У тебя есть два истца. У одного — адвокат за полмиллиона, с папками, выписками, экспертизами. У второго — он сам, с ксерокопиями и слезами. Судья — человек, женатый, с ипотекой, с давлением. Ему нужно закрыть дело быстро и без жалоб в вышестоящие инстанции. Чью сторону он примет? Ту, где бумажки красивее. И это не коррупция. Это — профессиональное удобство. Справедливость тут ни при чём. Судья просто выбрал того, кто меньше напряжёт его мозг своей историей.

Алла молчала. Костя понял, что она не спорит — она переваривает.

— Но есть ведь и хорошие врачи, и честные полицейские, и нормальные судьи… — сказала она наконец.

— Есть, — согласился Костя. — Штучные экземпляры, как еноты в сибирской тайге. Встретить можно, но не в час ночи в переулке. И если ты решила посвятить жизнь юриспруденции, Алла, запомни одну вещь.

— Какую?

— Справедливость — это не то, что даёт государство. Справедливость — это то, что ты выцарапываешь зубами, когда никто не смотрит. И чаще всего — без результата. Но если тебе повезло и ты победила в суде — не радуйся. Просто в этот раз красненькие были на твоей стороне.

Он затушил сигарету о подошву ботинка и встал.

— Ладно, мне пора. Сеанс окончен.

Алла вдруг улыбнулась. Совсем по-другому. Не как испуганная жертва, а с интересом.

— Знаете, Костя, вы странный. И умный, хотя и циничный.

— Я психолог. Цинизм — это профессиональная деформация.

Они пошли к машине. Интегра блеснула фарами, когда Костя коснулся брелока. Алла замедлила шаг, оглядывая кузов.

— Ого… Это ваша? — спросила она с ноткой, которую Костя моментально распознал. «А, началось».

— Моя. Не новая, но своя.

— Ничего себе… Такая красивая. Дорогая, наверное.

— Бывшая угнанная. Восстановил. В кредит. Пока не выплатил, она на самом деле принадлежит банку.

Алла не услышала. Она уже смотрела на Костю по-другому — не как на спасителя, а как на объект охоты.

— А вы женаты? — спросила она, поправляя волосы.

Костя внутренне закатил глаза. «Вот она, трансформация: минуту назад боялась за жизнь, а теперь уже примеряет мою фамилию. Женщины — мощные существа.»

— Женат, — ответил он, не моргнув.

Алла смутилась, но не отступила.

— На работе, — серьёзно сказал Костя. — В браке с психотерапией уже пятнадцать лет. Разводиться не планирую. Содержит меня хорошо. Дарит монтировки на день рождения. И не задаёт глупых вопросов про справедливость.

Алла фыркнула.

— Вы смеётесь.

— Немного. Но в основном — нет. Алла, спасибо за вечер, иди домой. Лучшим способом — на такси. Деньги дать?

— Нет, что вы…

— Тогда лови попутку. Береги себя. И помни: если через десять лет ты станешь циничным юристом, который берёт красненькие с клиентов — это будет моя моральная победа.

Он сел в интегру, завёл мотор. Двигатель зарокотал, как сытый тигр. Алла осталась на тротуаре, глядя вслед.

Костя опустил стекло.

— И да — спасибо за компанию. Ты первая за месяц, кто не заплакал на моих историях. Возможно, из тебя выйдет толк.

Перед тем как газануть, он добавил, уже в полголоса, но так, чтобы она услышала:

— Удачи в поисках справедливости. И не ищи её в интегре. Здесь только я и моя работа.

Машина сорвалась с места, оставив Аллу в облаке выхлопных газов и недоумения.

В зеркале он видел, как она стоит, держась за сумку, и улыбается — уже не охотничьей улыбкой, а растерянной, человеческой.

— Эпизод о справедливости, — сказал Костя сам себе. — Семь с половиной. Или семь и два? Неважно. Главное — без красненьких. В этот раз.

Он включил музыку. Чайковский. «Щелкунчик». Улыбнулся.